В комнату зашла Люба, Митькина мать. Похоже, и она только что встала.

— Доброе утро, Кать.

— Доброе утро, тетя Люба.

— Че это вы, охламоны, даже чаю человеку не налили? — спросила она и зевнула.

— Не, не, — отчаянно замахала руками Катька, как будто ей предложили не чай, а цианистый калий. (Тетю Любу она слегка побаивалась.) — Я буквально на минутку. Только извещение отдать.

— Что за извещение?

— Так я только говорила, собрание в клубе в семь сегодня.

— Это что, мода новая — по воскресеньям собрания устраивать?

— Да нет, там что-то важное. Да я сама толком не знаю, — сказала Катя и, опустив глаза, покраснела.

— Ну, раз не хочешь чаю, то как хочешь.

На этих словах тетя Люба поежилась и, повернувшись, вышла из комнаты. Климов-старший, заметив Катькин взгляд, устремленный на Митю, подумал, что он, возможно, третий лишний.

— Ладно, вы тут поговорите, а я… это… пойду… постель заправлю.

Как только он скрылся, Катька стала прощупывать оборону противника.

— Ну ты как?

— В смысле? — продолжая гундосить из-за заложенного ватой носа, равнодушно произнес Митя.

— Надумал жениться-то? Мить, я уж на пятом месяце. Нехорошо как-то.

— Да, — так же равнодушно согласился с ней Митя.

— Что да-то? Что надумал жениться или что я уже на пятом месяце?

— Что нехорошо.

— Значит, поженимся?

— Можно и пожениться.

— Ладно, — насупилась Катька. — А когда?

— Что когда?

— Когда поженимся?

— А куда торопиться?

Катька чуть не заскрипела зубами от злости.

— Что значит куда? Мне весной рожать.

— А сейчас зима. Снег вон только сегодня выпал. Теперь будет валить по самый март. А то и по апрель. А в апреле будет уже тепло. Хотя в прошлом году было еще холодно. Но это все глобальное потепление. Авось и до нас дойдет. Говорят, в Уругвае летом снег шел. Уругвайцы снежных баб лепили.