«Теперь, — поняла Роксана, — придется найти певцов, жонглеров, шутов и танцовщиц. Аура скованности и неуюта уже никогда не покинет пиры Александра. Только теперь будет вдвое больше слов лести и похвалы. Теперь вдвое чаще мне будут напоминать, что я — царица. Это само по себе придет, уже завтра…».

Каллисфеном царь не интересовался. Философ был помещен, сродни зверю, в клетку. Под солнцем, без крыши над головой. Воды ему получалось также, вдосталь: дождливые тучи, блуждая по небу, не знают ограничений.

Гефестион не сдержался первым:

— Допускаешь ли ты, — спросил он, — что можешь помиловать Каллисфена?

— Я просто не думал об этом. А что говорит он сам, чем живет, о чем просит?

— Он просит только папирус в свитках, чтобы описывать славу твоих походов.

— Давай, пусть пишет.

Через полгода, царь вспомнил об этом:

— Много ли написал Каллисфен? — спросил он, — Если что-то еще человеку сказать?

— Написал он много. Ему еще есть что сказать, но он обовшивел и умирает...

— Ни слова не говорил о прощении?

— Нет. Он сказал, что прощения будет просить у бога, но никогда — у тирана.

— Что ж, «Смерть — это то же слово, и так же имеет значение!» — не забыл Александр свой философской мысли.

Поклонись базилевсу!

В гостях у царя были скифы. Он говорил с ними о походе на Индию. Это интересовало их тем, что великий завоеватель откроет им путь для набегов. Ведь он же не вечен, а набеги продолжатся и без него.

Александр тоже по-своему видел скифов, они ему были нужны, ведь он же поглядывал в сторону Индии. Он решил удивить их. В бассейне царя уступившего место под солнцем завоевателю Македонскому, готовилось зрелище. По правую руку от Александра, расположились скифы, вокруг была, в полном сборе, вся знать. Из глубины дворца доносился утробный рык.