— Потому, что в этом заслуга, прежде всего, твоего отца. Он объединил Македонию и Грецию, он создал армию, ввел успешную форму правления в государстве. Он многое сделал, чтоб ты, полный сил и задора еще не растраченных лет, мог повернуть на восток лицо. За спиной колыхалась армада жаждущих крови копий, земля рокотала под сотнями тысяч копыт боевых коней. Слава великих побед и завоеваний сама приходила к тебе, как наследие от отца к своему ребенку. Ты сжег Персеполь, и ничего не построил до нынешних пор. По великим просторам прекрасных земель, ты нес только лишь разрушения. Ты уничтожил две древних культуры: Сидона и Тира, культуры других побежденных тобою народов.

Потомок эллинов, ты искореняешь греческое в войске своем и в быту сограждан. А себя окружаешь сановниками из побежденных тобою персов, не замечая, что сам покоряешься им, перенимая их роскошь и лесть. Улыбка печали, ненужной печатью ложится на лица воинов, от того, что ты, на персидский манер, одевая себя, заставляешь теперь целовать тебе ноги.

— Довольно! — сухо сказал Александр.

Где-то, совсем в стороне, прозвучал вдруг плач младенца, и быстро стих. Тишина воцарилась в кругу онемевших в испуге людей. Показалось: сейчас будет пролита кровь.

Но кровь не пролилась. Не будет сегодня кровопролития — его не хотел Александр.

— Я стал теперь вдвое сильнее, — сказал Александр, — пусть не увидел обратную сторону луны, но выслушал правду, и полную правду! Я знаю, кто я, и знаю теперь истинное отношение Каллисфена к себе.

— Я готов, Александр! — спокойно сказал Каллисфен.

— И ты думаешь, я возражу тебе? Нет, ты умрешь, хотя смерть неуместна, когда идет пир. Но, как философу, я возражу тебе мыслью философа: смерть бывает уместна. Смерть — это чье-то слово, и так же имеет значение! Слово за мной, Каллисфен! Уведите его!

Царь не восхитился мужеством Каллисфена. Он подумал совсем не о том. «Чем же Роксане мог так не понравиться мой философ?» — подумал он.