— Я завоевал пол-мира, отец, — сказал Александр, когда царь Филипп, давно умерший, явился во сне.

— Нет, — возразил он сыну, — ты завоевал весь мир!

— Отец, — покачал головой Александр, и склонился ниц, — мы не вправе так говорить. Завоевано много, мне годы нужны, чтобы объехать царство, посещая в нем каждый город. Не хватит отдельного города, всех его зданий, вместилищ, чтобы собрать богатства моих земель в одном месте. Все так. Но мы даже не знаем карты мира. Может быть, там еще столько земель, что на них мое царство — жалкий клочок?

— Так может быть, сын мой, — ответил Филипп, — мир бесконечен. Но я тебя старше, и я это знаю: ты покорил в этом мире главное. А остальное — уже не имеет значения. Мир за пределами царства, которым ты правишь, — второстепенен. Он не имеет значения, и не стоит завоеваний.

— Не стоит?

— Да. Так же, как в женщине. Покоришь ее сердце — получишь все. Хотя ведь не все в ней тебе, в самом деле, нужно. Но ты же получишь, когда покоришь ее сердце.

— Завоевал сердце мира…

— Да, но думал ли ты, чего может стоить сердце грозного полководца, когда в нем разочаруется женщина?

— Женщина? Ты говоришь мне о постороннем, отец!

— Нет, ни слова о постороннем, — ответил отец, и сон потерял его облик.

— Разочарование… — проворчал Александр спросонья, и постарался выкатить тело из мягкой, теплой во сне, паутины объятий Роксаны. Александр сравнил небо и землю: «Разве это не обожание?!» — усмехнулся он, небрежно, легонечко потрепав, как круп лошади, тело женщины, где-то повыше бедра.

Она спала крепко, не зная, что там, у Александра, в душе. Он отстранился, и, наблюдая со стороны, подумал: «Я — это может быть, разочаруюсь в ней. Это будет потерей, но не для меня…».

«Али Рокшанек»… — вспомнил он ее прежнее имя, и невидимый кем-нибудь, сам для себя, усмехнулся.

Не воин, но великий царь