— Каллисфен, это мой триумф! — сказал он.

— Дарий не был в числе побежденных, и не был взят в плен, — заметил философ.

— Разве то, что мой враг был убит своими, не делает чести мне?

— Предательство, без исключений, не делает чести!

Каллисфен

На прочих великих не походил Александр тем, что в свите, где были стратеги, льстецы и философ, не было прорицателей и толкователей снов. Не оспаривал он, полководец и царь, влияния звезд, но не мог с ним считаться. Звезды велели подумать, дать отдых телу, а вместо обеда дрожала земля под копытами, стрелы свистели, звенело железо, метались в пыли, как в тумане над полем боя, крики ярости, стоны, проклятия богу и всем владыкам. По земле лилась кровь, ноги воинов и копыта коней, топтали, скользили по ней, и сбивали в горячую бурую жижу.

— А удивился бы Аристотель, — подумав, спросил Александр, — скажи я ему, что великий воин — тоже философ?

— Нет.

— Почему?

— Потому, что так должно быть.

— Значит, отчасти, и ты признаешь, что я — тоже философ? Так вот, Каллисфен, согласно моей философии, факт, что Дарий убит своими, делает честь Александру вдвойне.

— И чем же?

— Свидетельством в пользу того, что ближайших друзей его я победил еще до того, как сумел поразить мечом.

— Друзей, — возразил Каллисфен, — не убивают. Ты победил не друзей царя Дария.

— Проклятье! — сказал Александр. Он не сдержался, и тут же об этом жалел. Не надо ему было бы, чтобы философ увидел растерянность в этом великом лице.

— Что ты сказал? — очень тихо, не сразу, спросил Каллисфен. Александр был готов подавиться слюной: разве можно было его собеседнику не услышать: «Проклятье!»? Но Каллисфен уточнял.

— С тобой, — пояснил Александр, — спорить практически невозможно.

— А я,. — Каллисфен думал вслух. Зеленые яблоки глаз его, отошли, за какую-то ширму, в тень. Александр увидел и оценил это. Все было так.