— А я, — отвечал Каллисфен, — устал возражать всему миру…

— Это из-за меня?

— Пожалуй...

— Каллисфен, почему мой отец, когда я говорю, что мое царство — клочок во вселенной, мне говорит о женщине? А, Каллисфен? Ведь он говорит посторонние вещи...

— Нет, Александр, отец твой не говорит посторонних вещей.

— То есть?

Каллисфен смотрел Александру в глаза.

— А ты хочешь подумать над тем, что спросил, Александр? Или ты хочешь, чтоб я тебе просто ответил.

— Нет, — серьезно сказал Александр, — я хочу думать.

Каллисфен помолчал, для того, чтобы царь подумал.

— Дарий, и ты… — заговорил Александр, — и царь Филипп, вы мне говорите о некотором разочаровании… Так?

Каллисфен это выслушал, но промолчал.

— Я понял тебя, Каллисфен. Я понял! — угроза, далекая, спящая, прозвучала в голосе, — Ты полагаешь, что я разочаровал покоренный мир?

— Нет. Но ты сделал для этого много.

— Зачем в этой жизни мне нужен философ?

— Вопрос не ко мне!

— Извини, Каллисфен.

— Александр, я понял вопрос. Ответить?

— Конечно. Я жду, Каллисфен.

— Над женой ты допустишь насилие. Это бывает. Но над своим же народом подобное не допустимо. Солдаты насилуют вражеских жен: кто об этом не знает? При этом солдат остается солдатом в своем государстве, и гражданином. А будут насиловать те же солдаты, жен у своих граждан, у наших друзей...

— Я тут же такому, вот этой рукой, отрублю это место и голову!

— Ты дал хороший ответ. Но, — Каллисфен улыбался, — все выглядит мягче и проще. Как в женщине, ты разочаровался в своем народе? Вместо Роксаны, ты ляжешь с другой...

— В народе!... — резко сказал Александр.

— А в народе: ты в нем разочаруешься, — значит, у тебя его нет!