Виктор театрально вздохнул, поднялся, стянул сверху один из своих пакетов и ушел.

Катерина сидела молча, хмурилась, кусала губы, смотрела невидящими глазами и вдруг сказала:

— Жарко, и поэтому ты рада, что соседка я. Можно спать раздетой. Правильно?

— Да. — Юлия впервые за эти суматошные дни улыбнулась. — Вы психолог.

— Точнее — психиатр. — Катерина тоже улыбнулась и полезла в дорожную сумку. — И не надо на «вы», пожалуйста. Не такая уж я старая. Тебе сколько?

— Двадцать восемь через неделю.

— Ни хрена себе! — удивилась Катерина, оторвалась от своей сумки и обиженно уставилась на Юлию. — Я думала, лет двадцать. Ну, двадцать два… А мне в мае двадцать семь стукнуло. Можно поверить?

— Ты прекрасно выглядишь, — искренне сказала Юлия.

— Косметику сниму — тогда посмотрим, что скажешь.

Катерина с размаху шлепнула на стол объемистую кожаную косметичку и стала вытаскивать из нее какие-то баночки, бутылочки, салфеточки, тюбики.

— С такой жизнью будешь тут выглядеть, — сердито приговаривала она, с остервенением драя лицо тампоном, смоченным жидким кремом. — С такой жизнью надо миллионы в косметику вбухать, чтобы еще хоть как-то выглядеть… — Она на секунду оторвалась от своего занятия, уставилась на Юлию, ожидая вопроса, не дождалась и заговорила дальше: — Мужик меня когда-нибудь доведет. Ничего доверить нельзя. Ну ни-че-го нельзя доверить! Сто раз напомнила: возьми камеру. Сейчас спрашиваю: взял? Говорит: не знаю, наверное, в сумке поищи. Я говорю: что значит — не знаю? Что значит — не знаю, если я сто раз напоминала! А он говорит: что ж ты сама не взяла? Нет, ты представляешь?! А почему это, интересно, я должна обо всем думать? — Она замерла, прислушиваясь, и раздраженно скомкала бумажную салфетку, которой только что собиралась вытереть лицо. — Уже ржут. Представляешь? Плевать им на нас.

Юлия слышала только громкий басовитый хохот в соседнем купе. Совершенно не похожий на тихий смех Виктора.