Черт знает, что такое происходит. Размяк.

И вот теперь — соскучился. Ждал, что дочка приедет на юбилей. Из-за внука.

Не только из-за внука.

Хотел поговорить с ней хоть единожды по-людски. Ну… Как со взрослой. И как с ребенком. Просто хоть поговорить наконец. Выпить для храбрости и — обо всем. А то как-то…

Главное, чтобы вытащили его сейчас.

Еще можно. Еще все можно. Еще все можно.

Что он — ведь молодой еще. Пятьдесят только будет.

Сейчас только позвонить Тане… Нет, лучше поехать самому. Цветы… Про Геленджик рассказать. Простит. Простит. И дочка тогда извинит его… Будет праздник. Будет юбилей. Сережку привезут… Он с ним в парк пойдет, на карусели… На аттракцион этот… А потом сказать им: на работе теперь по-другому будет. Все теперь будет по-другому.

Запел дверной звонок.

— Иду!

Нет, это показалось Андрею, что он так вслух. Не слушается язык: разбух и лежит. И нет больше власти даже над пальцами. Ушла вся сила, только и осталось ее — глазами косить.

И вот он лежит — один глаз видит узор на ковре, другой — полкомнаты и парализованную кукушку.

Снова звонок. И еще — нетерпеливый.

Потекли красные чернила с потолка, закрывают комнату.

Звонят.

— Тань, открой!

Тихо все.

— Та! Ня! Там пришли!

— Сейчас, погоди…

Слава богу, а то бы так и провалялся тут незнамо сколько.

— Тань… Ты приехала?

— Приехала… — вздыхает.

— Как… Как мать?

— Ничего.

— А ты сама… Как?

— Соскучилась по тебе.

— Ты простила меня? Тань, простила?

Молчит.

— Простишь?