— Не знаю.

— Тань… Я ведь… Я ведь понимаю. Мне тоже ведь сейчас знаешь, как… Не только ведь тебе пятьдесят будет…

— Что ты понимаешь?

— Что… Что страшно. Что старость скоро. Что в зеркале… Такое. Нет! Ты-то красивая у меня. Я про себя это, Тань… Про себя я, честно. Я думал потом… Раньше ведь ты мне не закатывала такого… Ничего не было, Танюш, правда! Ну, шпингалетка какая-то… Она просто пацана своего позлить, при нем мне сказала! Я же все понял… Да и не стал бы я! Она же нашей Анютки младше, тут можно разве? Веришь?

Вздох.

— Я тебя люблю, Танюш. Я не брошу тебя никогда. Куда уж теперь… Вся жизнь вместе, вместе и теперь надо. Ради поблядушки какой-то? Я потому и разозлился так. Ты прости меня, ладно?

— Ты молодой. Девки кидаются вон как. А я что?

— Тань! Ну херни вот не говори только! Ты еще… Ты у меня еще!

В дверь барабанят — ватная обивка под схваченным крест-накрест ремешочками дерматином гасит звук, и словно через подушку кричат: «Откройте, милиция!»

— Танюш… А ты не открыла еще, что ли?

— Не успела, заболталась…

— Милиция!

— Погоди, Тань… О чем мы говорили-то?

Грохот из прихожей, чьи-то чужие сапоги чавкают с ноябрьской улицы по лакированным паркетинам.

— Эй! Потише там! — строго кричит им Андрей.

Сейчас важней всего с женой поговорить — надо объяснить ей все, чтобы не думала… Чтобы вернулась.

Вот они, эти сапоги.

— Допился, мурзила?

— Он дышит вообще? Или за мешком сбегать?

— Пульс глянь… Что-то есть вроде. Эй, мужик! Мужик! Глаза ходят…

— Хуясе у него глаза… Да это инсульт, Васильич.

— Любишь ты поперед батьки! Давай-ка я сначала посмотрю…

— Да что я, инсультных не видел? На этой неделе только четверо! Оно!

— Слышь, Алексей… Если я говорю: дай разберусь, ты просто сиди и смотри.