Гудок. Гудок. Гудок. Гудок.

Просто он ждал увольнения. Фанерный купили какие-то московские, делать ничего не умели, прежнего директора вышвырнули, посадили хлыща в костюмчике… Хлыщ начал с того, что пообещал оптимизировать предприятие, читай — половину работяг пустить под статью. И Андрей прямо там, прямо на общем собрании, на ебаной на его коронации этой резанул: ты бы поработал сначала, Герман как тебя там, у нас на производстве, мы авиационную фанеру с тридцать второго года и без перебоев, а ты приехал и сразу под пресс нас… Хлыщ улыбнулся так по-чекистски, сразу стало видно: внешность обманчива, этого сюда прислали, как Тухачевского к крестьянам Тамбовской губернии — кавалерией и ядовитыми газами чувство голода подавлять.

Гудок. Гудок.

И вот пришел Андрей домой с фанерного после собрания, в ушах звенит, перед глазами тюлем кровавым застило, на душе мутно и непроглядно как в трехлитровой банке с рассолом, а Танька тут со своей ревностью; и нарвалась.

Спорить не стал, сразу ударил.

Ударил. Да. Было. До крови.

Гудок.

— Больница.

Андрей вздрогнул, вернулся из того дня в этот.

— Аыыхх…

— Котовский, станция скорой помощи! — раздраженно прогундосил аппарат.

— Ааа… Пп… — зашлепал губами Андрей. — Ааа…

— Вы хулиганить будете?! Милицию…

А из него будто вынули воздух весь, и нечем стало делать слова. И челюсть поднять даже сил не хватало.

Сейчас они повесят трубку. И он останется тут на полу подыхать медленно, потому что второй раз набрать эти две цифры уже не сможет.