– Всё при ней, – хихикал лысый темнозубый сатир, по-мальчишески швыркая носом, шкарябая пальцами бороду. – В наше время песенка была: “как возьмешь портвейну, береги его, он ведь с красным знаменем цвета одного”. А один со мной сидел, переиначил: “как возьмешь партейную, берегись ее…”

– Она никакой не член партии, – смущенно хмыкнул Никита.

– И очень-очень хорошо.

И все-таки не договаривал! Что он хотел сказать, художник, зоркий, как коршун, кружащийся над землей? Бывшая жена Никиты (ее имя забыто навсегда!), очень общительная, яркая, быстрая, тараторит с кем угодно о чем угодно, она и дяде Лехе всё о себе поведала: она из рабочего поселка, приехала учиться в медтехникум, на практике и познакомилась с Никитой: работники ВЦ проходили обследование после того, как в их подвале обнаружилось с полцентнера кем-то разлитой ртути. Девчушка брала кровь у Никиты из вены. Перед этим другая студентка истыкала ему руку, а эта – раз – оплела резинкой, два – поработайте “кулаком”, три – вонзила иглу, и всё, и ватку на сгиб:

– Согните руку. Следующий!

– Молодец! – только и молвил усталый желтолицый преподаватель, приведший в поликлинику студенток. – Ловкая. Быть вам врачом.

Да, ловкая и гибкая. А плечи крепкие, как у мальчишки. В детстве родители ее не баловали: приходилось и дрова колоть, и за скотиной ухаживать. Любую работу делает стремительно, и при этом – невинная рассеянная улыбка, как будто сию секунду только что из воды вынырнула и еще не успела разглядеть ослепивший ее мир.

И ведь мигом заарканила невозмутимого (а вернее, старающегося быть всегда невозмутимым) Никиту:

– Ты – мой герой! Ты – Шварценеггер! Ненавижу вертлявых!

И Никита при ней держался еще более каменным. Ходил медленно, держа подбородок повыше, говорил скупо. В постели с любимой, конечно, сбрасывал маску, хотя заметил: ей нравится, если и в близости он грубоват…

Дядя Леха Деев каждый раз при ее виде разбрасывал руки и давился старческим смешком, но увы, его мнение о ней осталось при нем.