С двух часов из распадка потянул туман, заморосил дождь, и осенний день как бельма на глаза натянул, скис, опух серостью, разбух сыростью и начал поспешно свертываться в сумерки.
В пять часов Сергей закинул ружье за спину, взял на руки собаку и пошел. Тропу знал, как слепой провинциального городка знает дорогу к пивному ларьку. Туман не был помехой. Туман был декорацией. Туман был тональностью, на которую настроилось сознание. Протяжные, нелепые диссонансы: чавканье слякоти под ногами, визги собаки, шорох дождя и его голос-слова, что вырывались сами и прослушивались им же словно со стороны: "Терпи, дружище! Еще немного!.. Теперь уже близко… Больно, да? Ну, терпи, терпи…" И где-то далеко, у самого днища мозгов — стыд. Зачем мучить собаку? Она ведь заслужила, чтобы умереть по желанию своему, а не по его желанию, которое было до этого дня законом для собаки.
Но шел. Мокрый. Вода падала сверху из тумана, падала на плечи, локти и колени с деревьев и кустарника, что нависали над тропой, с промокших брюк вода стекала в сапоги, с шеи — на спину и грудь. И он уже не шел, а плыл с собакой на руках и ресницы лишь чуть-чуть поднимал, чтобы не пройти нужное место. Какое место? Никакого места не было. Он обманывал собаку, когда говорил ей, что знает место, где ей будет хорошо. Собаке везде будет хорошо, где не будет боли. Он тоже не хотел боли. Он хотел, чтобы ее было меньше, и потому уносил собаку от зимовья.
Подъем кончался. И если подниматься было мало смысла, то спускаться дальше вообще смысла не было. Он сделал несколько шагов в сторону от тропы в туман, хотел остановиться, но остановился, лишь когда тропа начисто исчезла в тумане. Встал на колени и, согнувшись, положил собаку на мокрую траву. Собака вскрикнула, заскулила. С трудом вытащил из-за спины топор и, не снимая ружья, начал рубить раскисшую землю. Яма сразу же заполнялась водой, он вычерпывал ее руками и рыл глубже, до тех пор, пока хватило рук. Потом поднялся, снял ружье. Собака не глядела на него, она вся ушла в себя, в свою боль, дрожала от сырости и холода…