Погладить на прощанье не рискнул, боялся причинить лишнюю боль. И вообще не позволил себе сантиментов. Когда стрелял, глаза не закрывал. Дождался, когда утихнут последние судороги, взял на руки так же бережно, как живую, и опустил в могилу, которая уже наполовину заполнилась водой, так что только шерсть на боку да ухо виднелись… Закидывал руками. Земли не хватило, и он накидал топором бугорок дерна…

Дождь усилился и прибил туман, но видимость не улучшилась. Были уже настоящие сумерки. Где-то за соседней гривой погрохатывало. Он вышел на тропу, и не оказалось сил возвратиться в пустое, нетопленное зимовье. Потому пошел дальше вниз по тропе, к Селиванову, хитроватому, проворному мужичку, удачливому охотнику и забулдыге. Не думал о том, что пути добрых семь километров. Ниточки не было на нем сухой, но холода не чувствовал, и только сапоги отяжелели. Разуться и вылить воду было лень…

Селиванова он раньше недолюбливал, но сейчас ему нужна была живая душа, и даже не для общения — для присутствия…

Подумать только! Он всегда гордился тем, что знал цену одиночеству. Собаку в счет не принимал. Но вот нет ее, и жутко, и муторно, и бессмысленно стало само одиночество. Именно теперь, когда не стало собаки!

Когда уходила Татьяна, была боль, была обида, было предчувствие пустоты, но пустоты не было. Он проводил Татьяну до тракта, и когда она уже села в кабину попутной машины, и когда машина уже тронулась, он все еще чего-то ждал и стоял, как вкопанный, на обочине. Действительно, машина вдруг остановилась, и он бросился к ней. Татьяна высунулась из кабины и прокричала ему: "Там, на чердаке… черничное варенье в банке…"

Машина снова рванулась и словно переехала его всеми четырьмя колесами. Он стоял и хохотал на середине дороги, но поймал себя на театральности, сплюнул, зачем-то снял ружье и шарахнул в облако из обоих стволов.