Бежать в заснежённость декабрью От грязи осенней и сволочи, В заросшем окурками тамбуре Вцепиться в захватанный поручень. Вьюгу себе выбрав в попутчики, Ловить ее говор простуженный, Дымить папироской пахучею, Дышать на оконное кружево. И вместе с метелью белесою Лечь навзничь на рельсы, по насыпи, Где поезд пластает колесами И страшно и сладко и ласково. Где жизнь, обновлением радуя, Легка, как фата подвенечная, И только последней засадою Грозит остановка конечная.

Почему именно с Финбана? Да потому что там быстрее кончается Город. На прочих направлениях Королева пустила метастазы — Царское Село, Петергоф, Павловск… Хотя и там можно оторваться. Но, опять же, эта роскошь — бегство к снегу — позволительна только зимой. Осень же, увы, — черта лысого. Осень в Городе — это та же зима, только без снега в пригородах. А май осенью так безнадежно далек, что, кажется — не дожить. И ноги вечно мокрые. Короче — мрак.

Мрак-то мрак, да без него никак. Не видевший ада — в рай не попадет. Ну, и так далее. Даже в этой мерзкой поре Города есть свое очарование. Петербуржцы и мазохисты поймут меня сразу. Остальных же отсылаю к авторитетному мнению нашего общего знакомого: «есть упоение в бою и бездны мрачной на краю». Первое — «в бою» — еще куда ни шло; но со вторым многие, в особенности, жизнерадостные южане не соглашаются. Некоторые даже пальцем у виска крутят: мол, тут, при всем нашем уважении, занесло господина поэта… какое же может быть удовольствие — с обрыва сверзиться?

Ах, южане, южане… Объясняю на пальцах. Полная свобода, обеспечивающая «упоение», возможна в двух и только в двух случаях: либо есть у тебя все, ну, то есть — все, о чем только можно подумать — и тогда уже ты можешь позволить себе любой крендебобель; либо, наоборот, нет у тебя ничего, ну, то есть — совсем ничего, ни крохи, то есть терять тебе ну совершенно нечего — и тогда ты тоже можешь позволить себе все. Свободен, воистину свободен! Такая вот простая петербургская логика. Осенне-зимний Петербург — это именно край мрачной бездны, иначе и не определишь.