– Ей-Богу, сил больше нет! С тех пор как фабрика – эта куча железного лома – кое-как заработала, все прямо сговорились. Думают, у нас там не тряпки ткут, а сразу деньги чеканят. И каждый чего-нибудь выпрашивает!

Лейтенант – наверно, потому что был всего лишь лейтенантом и годы, опыт, чины и опиум еще не научили его величественно молчать, – проговорил нерешительно:

– Я-то ведь ничего не просил. Сказал просто, что, если человек беден, всю жизнь честно трудился, надо ему помочь. Это, по-вашему, просьба?

Он стукнул щипцами по мангалу, чтобы стряхнуть золу с углей, а может, чтобы подкрепить сказанное или выразить свою горькую обиду.

В клубах дыма раздался голос:

– Бог с ним, перестаньте! Но дядя Гулям не унимался:

– У нас фабрика, а не дом призрения!

– Вам виднее, конечно, – парировал лейтенант.

На этот раз дядя, злобно и вполне умышленно поддев доску, отчеканил:

– Заступник! Господин заступник! Его превосходительство господин заступник! – и запнулся, словно добравшись по лестнице брани до самой верхней ступеньки.

В золе взорвалась одна из моих апельсиновых косточек.

Балиг начал заново, с той же улыбкой, приводить доску в порядок. Тут уже вмешался отец. Понимая, что оба – лейтенант и майор – в трудном положении, он примирительно улыбнулся:

– Гулям-али, дорогой, будет тебе!

– Нет Бога, кроме Аллаха, – мрачно и торжественно произнес майор.

Лейтенант поставил вафур в угол жаровни, швырнул на поднос щипцы, сердито чертыхнулся и встал.

– Господин Мирза Гулямали-хан, если ваш покорный слуга позволил себе дерзость, то лишь для блага ближнего. Ваш покорный слуга приносит извинения, – сказал он громко, с нажимом на «покорного слугу» и огляделся, ожидая, что ему предложат сесть.