В конце концов, смотаться в наше время из Тель-Авива в Иерусалим — максимум час езды туда и час обратно. Я заскочила домой, бросила учебники и конспекты, переоделась и, слава Богу, в последний момент захватила с собой этот свитер — даже в Тель-Авиве уже чувствовалось, что будет похолодание, и хотела позвонить тебе, мама, и сказать, что еду в Иерусалим — просто так, чтобы, если вернусь домой поздно, ты не волновалась, но я понимала, что правление уже закрыто, а в столовой в три часа дня у телефона сидят разве что только кошки, и махнула рукой, а перед самым выходом, будто по наитию, сунула в сумку зубную щетку и пару трусов…

— Не знаю. Так просто…

— Знаю, знаю — тебя научили, что в жизни ничего не бывает так просто. Только не распаляй свое воображение — запасные трусы я таскаю с собой уже две недели — а вдруг все-таки начнется. А щетка? Почему щетка? Это ты должна объяснить, ты же у нас на курсах киббуцного движения изучала, какие бывают символы, тебе и карты в руки. Только не говори, что мое подсознание знало, что я останусь ночевать в Иерусалиме, потому что тогда стоило захватить и пижаму, не только щетку. Значит, то ли мое подсознание какое-то бестолковое, то ли у него есть свое подсознание, и оно сбивает его с толку…

— Не надо быть такой серьезной…

— Потому что уже действует на нервы — делаешь из этого какую-то новую религию…

— Ну, ладно, неважно… неважно. Главное, что во вторник я собралась и поехала в Иерусалим и хотя, когда я выехала в пять из Тель-Авива небо было ясным, в Иерусалиме я вышла в полной тьме, и кругом был туман, и шел дождь, правда, мелкий, но каждая капля, как льдинка, и в темноте я ошиблась и сошла на остановку раньше — мне надо было в Эмек-Рефаим, а я оказалась в Талбии, но мне даже понравилось, потому что я почувствовала себя как в каком-то европейскоком городе — широкая площадь, вокруг красивые каменные дома, выглядящие в свете фонаре так величественно и таинственно, с портиками, балконами, внутренними двориками, где растут кипарисы… Прямо загляденье…