— Я знаю, что тебе этот разговор неприятен. Что ты хочешь, не я его заводила…

— Отвратительно? Ну, это ты преувеличиваешь. В каком смысле "отвратительно"?

— Я же у них пока ничего не просила и ничего не брала… Чего ты сразу расходишься?

— И про это я расскажу, я же недаром примчалась к тебе, а ты не даешь мне рта раскрыть…

— Нет, правда, такое впечатление, будто ты вдруг испугалась и боишься услышать мой рассказ, ходишь вокруг да около, переводишь разговор на другое. С того дня, месяц назад, когда я сказала тебе по телефону, что спала с ним… то есть вообще спала с мужчиной… наконец, твое отношение ко мне, раньше такое определенное, словно дало трещину, ты стала — не знаю, как даже сказать, — растерянной, потеряла точку опоры, упустила, причем навсегда, вожжи, которыми ты направляла своего жеребенка…

— Да, да, вожжи, пусть и такие мягкие…

— Мягкие и незаметные…

— Конечно, конечно…

— Опять ты сердишься? Я не за тем приехала, чтобы раздражать тебя, честное слово.

— Хорошо, допустим, напугал тебя не сам факт, а то, что мне нужно было срочно сообщить тебе об этом на следующее же утро. Так что? Даже если я требовала позвать тебя к телефону с плантации, чтобы ты могла услыхать об этом великом событии. Что с того? С тех пор ты стала даже переживать — то, что раньше забавляло тебя в моих рассказах, стало пугать, и я спрашиваю себя, стоит ли взваливать на тебя все; выкладывать все, что взбредет мне на ум, все, что происходит со мной и во мне; ничего не скрывать, как будто для нас все еще является законом то, что говорила та психологичка, которую прислало Министерство обороны, когда погиб отец… Помнишь, она объясняла тебе, что надо поощрять ребенка как можно больше говорить, даже попусту, чтобы он мог высказать все, что у него на душе, чтобы, как это она выражалась, «не скоплялся гной в тайниках мысли», ха-ха. С тех пор, мама, я словно и вправду боюсь загноения мозга и потому болтаю без умолку, а ты должна все выслушивать, потому что, если не ты, то кто?..