Стелла не соглашалась. Я настоящая обезьяна, говорила она, и действительно воспроизводила прокуренный тон миссис Аккерли в совершенстве. Конечно, она для роли была чересчур молода, но проницательно замечала, что это только оттенит широту ее амплуа. На третий понедельник сентября назначено было прослушивание.

За десять дней до этого, за завтраком, она объявила дяде Вернону, что засомневалась.

— И думать не моги, — сказал дядя Вернон, — теперь уж ничего не поменяешь.

Он составил список покупок и дал ей десятишиллинговую бумажку. Когда через полчаса он вышел в темный холл, бренча мелочью в кармане, она, скорчившись, втиснув пухлую коленку между перилами, сидела на ступеньках. Он вскипел — торчать в этой части дома, да еще без ее красивой школьной формы, ей было не положено, и она это знала. Она разглядывала мокрое пятно, расплывавшееся по цветочкам обоев над телефоном.

Он включил свет, спросил, что это за представленья за такие. Эдак на тележке у Пэдди только пучок гнилой морковки останется. Как она считает — можно так вести дела?

Она, видно, встала с левой ноги, с ней бывало, и притворилась, будто не слышит, задумалась. Он чуть ее не ударил. Ничего от матери не было в этом лице, разве что веснушки на скулах.

— Вот веди, веди себя эдак, — сказал он в который уж раз, — и кончишь за прилавком у Вулворта.

Только зря он ее подначивал. Как бы назло ему не побежала туда наниматься, на нее похоже.

— Ты чересчур меня продвигаешь. — сказала она. — Хочешь купаться в лучах моей славы.

Тут уж он не стерпел, поднял руку, но она прошмыгнула мимо с мокрыми глазами, и сразу весь мир для него помутился от этих слез.

Он позвонил Харкорту и обиняками, исподволь старался найти утешение.