На ощупь поднеся пальцы к забинтованным глазницам, я осторожно коснулась шероховатой ткани.

Единственное, что я получила взамен бесчисленных утрат.

Мое тело, испытавшее два года смертной пустоты, было все еще живым. Но оно изменилось, мутировало так, что глаза оказались способны воспринимать изначальную, глубинную форму мира. Форму, не предназначенную для людей.

Первое, что бросилось в глаза, когда я подняла веки, возвращаясь из комы в человеческий мир, было не озабоченное лицо медсестрички, бросившейся ко мне. Нет, это была линия, перехватившая ее горло. Люди, стены, даже сам воздух… все исчерчивали хирургически тонкие, но отчетливые линии. Они дрожали и двигались, смещаясь с места на место. Они наполняли меня безотчетным ужасом. Осознание того, что в любой момент из этих пульсирующих линий, первичных космических швов на меня может ринуться смерть, поглотить, втянуть в себя, заставило меня сжаться в комок. Перед глазами вспыхнуло жуткое видение — бегущая ко мне медсестра вдруг развалилась на части, начиная со шва, пересекающего ее тонкое горло — в бесформенную груду, в кровавый хлам.

Осознание того, что именно означают эти линии, подняло мои руки к глазницам. Я давила, давила, давила — не видеть ничего, избавиться, освободиться…

Но руки, ослабшие и за два года комы, подвели. Едва не атрофировавшиеся мускулы вызывали жестокую резь при простой попытке сжать пальцы — но я все равно из всех сил пыталась выдавить глаза, пока — к счастью или к несчастью — мои руки не перехватили влетевшие в палату врачи. Когда беготня и суматоха поутихли, консилиум докторов пришел к заключению, что то был спонтанный приступ паранойи, вызванный затуманенным после комы рассудком. Найдя устраивающее всех объяснение, врачи успокоились и не донимали меня вопросами, почему мне вдруг пришло в голову выдавить себе глаза.