— Ну вот и слава Богу! — выдохнула. — А кровь — ерунда. Вылечим. У меня бабулька!..

Вдали показался поезд. Нинка взяла монаха под мышки:

— Ты только потерпи, ладно?

Монах был тяжел, Нинка застряла с ним на рельсах, а поезд приближался, как бешеный. Испугавшись, что не успеет, Нинка потащила монаха назад, но тут и с другой стороны загрохотало. Молясь, чтоб не задело, Нинка бросила монаха, как успела, сама упала рядом, обняла-прикрыла, хоть надобности в этом вроде и не было.

Поезда встретились прямо над ними и неистовствовали в каких-то, казалось, миллиметрах от голов, тел.

Монахов глаз приоткрылся.

— Не надо милиции… — и закрылся снова.

Нинкане так разобрала в грохоте:

— Милицию? Да где ты этих фавёнов найдешь?!

— Не-на-до! — внятно проартикулировал монах и, словно нехитрые три эти слога отобрали у него последние силы, вырубился, кажется, надолго.

Поезда прошли. Нинка подхватила едва подъемную свою ношу, потащила через пути, через канаву, через лесок, проваливаясь в недотаявшие весенние сугробики, — к шоссе, усадила-привалила к дереву на обочине, сама вышла на асфальт, готовая голосовать, попыталась, сколько возможно, привести себя в порядок и даже охорошиться.

Показались быстрые фары. Нинка стала как можно зазывнее, подняла ручку. Машина проскочила было, но притормозила, поползла, виляя, назад, и Нинка увидела, что это — бежевая «девятка».

Вернулись!

Как ветром сдуло Нинку в кювет, а «девятка» остановилась, приоткрыла водительское стекло, храбрый плейбой — искатель приключений высунулся и повертел усатой головою:

— Эй, хорошенькая! Ну, где ты там?

Нинка не вдруг осознала ошибку, а, когда осознала и полезла из кювета, «девятка» показывала удаляющиеся хвостовые огни.