А на дворе стояли самые жесткие времена: сваренные из бронированной стали кооперативные ларьки, толпы бандитов, грабящих все, что движется, нищие люди на улицах. Гитарная музыка была на хер никому не нужна. Музыкальные клубы один за другим закрывались. Группы одна за другой разваливались. От моей собственной группы остались только я и наш басист Кузик.

Нового вокалиста мы так и не нашли. На одном или двух концертах петь вместо Тимы пробовал я. Это было бессмысленно. Мы с Кузиком просыпались к обеду, вместо репетиций принимали галлюциногенные грибы и садились смотреть MTV. Целыми днями мы смотрели телевизор и мечтали:

— Вот-вот! Скоро и мы тоже!

Жена прекратила со мной всякие отношения. Денег взять было негде. Жить тоже было негде, и я стал жить у Кузика: его родители часто уезжали на дачу.

Кузик был девственником. А поскольку у него дома постоянно происходили какие-то дикие вещи и толкалась куча народу, то изменить это дело Кузику не светило. Из Москвы часто приезжал мой приятель Олег Костров. Он в тот момент начитался Уильяма Берроуза и предлагал Кузику гомосексуальные отношения. Кузик делал круглые глаза и мотал головой.

Наркотики, девственность, вокруг куча народу, группа, которая развалилась… От всего этого у Кузика ехала крыша. Он все глубже погружался в кризис. Он твердил, что девушка ему просто необходима, но никакой девушки не было, и взять ее было негде.

В итоге Кузик заявил, что так больше невозможно, хватит, он хочет, чтобы я ушел, и вообще — ему нужен нормальный дом, а не то что творится. Он хочет иметь дом — место, где все будет нормально. Пусть мир останется снаружи, а дома пусть все будет хорошо. Тогда он еще верил, что это возможно.