Я считал, что это вызвано вновь пробудившимся во мне вожделением. Почему и как это произошло, я не знал, ибо Клэр была не более и не менее симпатичной и сексапильной молодой женщиной, какой была всегда, — но мне нравилось, что желание снова вернулось ко мне. Вообще-то говоря, сильная похоть, которую вызывала во мне ее физическая красота в течение первых двух лет нашего романа, потихоньку затухла, пока наконец я не стал заниматься с ней любовью два или три раза в месяц — и то всегда по ее инициативе.

Мое охлаждение к ней, моя бесстрастность беспокоила нас обоих, но поскольку мы оба пережили серьезные эмоциональные и психические потрясения в жизни (она — как ребенок вечно ссорившихся родителей, я — как муж вечно раздраженной жены), мы не хотели предпринимать какие-то шаги к разрыву. Разумеется, эта моя холодность для молодой красивой женщины двадцати пяти лет была сильным разочарованием, но Клэр внешне ничем не проявляла ни подозрения, ни тревоги, ни гнева, хотя и то, и другое, и третье даже я, источник ее несчастья, счел бы вполне обоснованным в данной ситуации. Да, ей пришлось расплачиваться за мое «хладнокровие»: на моей памяти она не самая страстная женщина, несмотря на всю ее сексуальность, но и я уже достиг той стадии жизни, когда моим потребностям более соответствовала тихая заводь с чистыми ласковыми водами, нежели пенные штормы открытого океана. Если раньше я обольщался необузданностью и бурным темпераментом, то теперь находил удовольствие в спокойствии и предсказуемости. Пусть порой невозмутимость Клэр делала ее как в постели, так и в дружеских застольях менее живой и изобретательной, чем мне бы хотелось ее видеть, тем не менее я был удовлетворен ее надежной рассудительностью, которая с лихвой возмещала отсутствие в ней «изюминки». Благодарю покорно, у меня было предостаточно «изюминок» в течение шести лет брака — с меня хватит!

Мое умирающее желание беспокоило меня вот почему.