Две их тени, большая и маленькая, переломившись с асфальта на гранитную стену, взбираются по ней все выше. Стена сложена из розовых прямоугольных глыб, сильно запыленных. И плоские глыбы положены сверху. Там спешат ноги людей, растет зеленая трава, на ней старые, корявые, раскидистые яблони. А позади, заслонив собой все, серое здание до неба, из него и в него, как в улицу, спешат люди. Мальчик глянул вверх, и будто качнуло, будто голова закружилась – золотой шпиль валился навстречу белым облакам.

Потом они долго ждут зеленого светофора. Отец, как всегда, ругает пешеходов:

– Ну, бар-раны, бар-раны! Стрелять таких для наглядного примера. Не месячник движения объявлять, а раз в месяц – отстрел, тогда понимать начнут!

В толпе он крупней всех и говорит громко, чтобы слышали, и люди оглядываются на него странными какими-то взглядами, мальчик от этих взглядов сжимается. А по площади покатой, по самой макушке ее и по краям мчатся каруселью по раскаленному, пышущему асфальту потоки машин, медлительные в этих потоках троллейбусы, и солнце печет сквозь прозрачную мглу.

Потом они идут улицей мимо желтого американского посольства, там прохаживаются у входов нарядные милиционеры, стоят у тротуара большие американские машины, над улицей повис американский флаг – белый, красный, синий, со звездами и полосами.

Мальчику становится как-то не по себе, он жмется к отцу, ему хочется спросить, правда, что здесь американцы, и какие они, и почему у них такие большие машины, и почему милиционеры стоят, но отец идет все так же хмуро, молча, на ходу кивая своим шагам, иногда проводит недоуменно рукой по голой голове и вздыхает. И еще мальчику очень хочется обещанного мороженого, но отец, наверное, забыл, а напомнить он не решается.

Отцу сорок и даже сорок два, мальчику шесть лет, поздний, нежеланный ребенок.

Вначале о ребенке они не думали, им хватало их двоих.