А этот, сморщенный и красный, как ободранный кролик, даже не плакал, пищал только, не разлепляя глаз; так попискивают в куче слепые щенята, греясь общим теплом. И вот что-то случилось с ней, ночи навылет, как помешанная, просиживала над ребенком, вбила себе в голову, что умрет, а она и не услышит, как звал ее. Другой раз встанет он среди ночи попить (за ужином под телевизор съедалось много), сидит она в рубашке, стережет, глаза в темноте блестят – слезы ли в них, свет ли такой от фонаря за окном сквозь тюлевую занавеску? Случалось, и пожалеет ее, позовет к себе посогреться, она подчинялась, шла, ноги под одеялом ледяные. Днем до обеда ходила неприбранная, с затеками молока на кофте. Она и своего кормила, и соседскую девочку выкармливала – там у матери после грудницы пропало молоко, – и еще на третьего хватило бы, а мальчишка все равно плохо рос, вроде бы и не болел, а слабый какой-то. «Смотри, какой он умненький у нас, какой разумный, – гордясь, она подносила к нему сына, тетешкала на руках, – смотри, какие глазки у нас ясные!..»

Впервые ощутил он ребенка, когда тому, наверное, уже четвертый год шел. Или пятый. Как-то вечером показывали матч хоккейный перед программой «Время», наши с нашими играли вполноги, мелькали перед глазами с клюшками. Мальчик подошел, стал рядом.

– Ты чего?

Вздрогнул.

– Ничего. Так просто.

Несмело прижался к боку. Теплый. Рука сама легла на него. И затих под рукой, не дышит. Чудно.

А другой раз – это уже, наверное, ему лет пять было – попросил:

– Пап, давай сходим в зоопарк.

– Мать научила?

– Ага.

Глазенки прямо в душу глядят.

– Сходим… Некогда сейчас…

И год целый она после этого долбила:

– Пошел бы с ребенком в зоопарк, трудно, что ли?

– Возьми да сходи.

– Ему с отцом хочется. Не война – без отца ходить. Вон у всех ребят отцы…

– Сказано, схожу!

Однажды пригрозила:

– Обожди, вырастет он, еще побегаешь за ним просителем!