– Доктор наук!

Ей было тридцать пять лет, сыну двенадцать, а с мужем она разошлась давно. Она действительно была кандидат каких-то наук. Носила большие, в красивой оправе очки с сильными стеклами, она их снимала, клала на тумбочку рядом с тахтой, и лицо ее с зажмуренными вздрагивающими веками, побледневшее, задыхающееся, бывало таким исступленным, что однажды он испугался, показалось умирает. Но за столом, когда они пили чай, она вновь была холодная и чужая, как будто не она захлебывающимся голосом только что говорила все эти слова, которые и он, когда схлынуло, не решится повторить при ней.

Была она худа, делала особую гимнастику (однажды показала, как она выгибается), питалась по своей системе, жирного не ела, вина не пила вовсе, и торт наполовину съедал он сам. Отодвигая от себя, говорил: «Сына угости, не пропадать добру…»

Но рассиживаться за столом не позволяла: «Так! Все! Мне нужно работать!» Он уходил от нее злой, бывало, и плюнет в лифте со зла. «Подумаешь, профессорша!..»

И решал твердо: больше не придет. Но наступала пятница, он вновь покупал торт с кремом, бутылку вина – из самолюбия. И, неся все это в руке, шел. Оборвалось все внезапно. Они пили чай и даже не спешили в этот раз, он хотел поразговаривать, расположился душой, вдруг она встала, начала собирать посуду, прямо из-под рук отобрала у него тарелку с недоеденным куском. «Так! Все! Больше не приходи!» И, захлопнув за ним дверь, еще и цепочкой звякнула. Вот это больше всего обидело: цепочку накинула, как будто он сейчас кинется вламываться к ней.

Только на четвертом месяце беременности жена сказала, что у них будет ребенок; сам он и этого не заметил. И, глядя в ее припухшее лицо, будто узнавая заново, ничего, кроме досады, в тот момент не почувствовал – девять лет думала, надумала не вовремя. Ребенок родился маленький, слабый: два шестьсот. И это у них, двух здоровых людей; жена после родов особенно расширилась, стала крупная вся.