- Почему он вообще туда пошел - к тебе домой?

- Не знаю.

- Почему сразу не пошел в больницу? Там у себя, в своем районе. Почему он не пошел к друзьям?

Под “друзьями” подразумевалась женщина: мать, как всегда, не удержалась от колкостей.

- Я не знаю.

- Ты с ним об этом не заговаривала. Где он теперь?

- С ним все в порядке. Врачи его пока отпустили.

- О чем вы разговаривали?

- Ничего серьезного - в смысле, физически не очень пострадал.

- О чем вы разговаривали? - повторила мать.

Ее мать, Нина Бартос, преподавала в университетах: в Калифорнии, в Нью-Йорке. Два года как на пенсии. Госпожа Такая-То, Профессор Того-Сего, как выразился однажды Кейт. Бледная, исхудавшая - последствия операции: протезирования коленного сустава. Мать состарилась, решительно и окончательно, и, казалось, добровольно: вздумала превратиться в усталую старуху, отдаться старости, увязнуть в ней, войти во вкус. Трости, лекарства, послеобеденный сон, особая диета, походы по врачам.

- О чем сейчас разговаривать? Ему надо от всего отрешиться, и от разговоров тоже.

- Не пускает к себе в душу.

- Ты же знаешь Кейта.

- Меня в нем всегда это восхищало. В нем чувствуется потаенная глубина: не только походы и лыжи, не только игра в карты. Но что там у него в глубинах, а?

- Альпинизм. Не забывай.

- Ты ходила с ним в горы. Да, я как-то запамятовала.

Мать, сидящая в кресле, пошевелилась; ноги закинуты на пуфик, подобранный под тон кресла; скоро полдень, а она все еще в халате; ей дико хочется курить.

- Его замкнутость, или как там ее назвать, мне нравится, - сказала она. - Но ты лучше остерегайся.

- Это он при тебе замыкается - или раньше замыкался, в те редкие моменты, когда вы общались по-настоящему.

- Будь осторожнее. Знаю: он подвергался большой опасности. Там были его друзья - тоже знаю, - сказала мать. - Но ты позволила состраданию и милосердию возобладать над разумом.