А еще - беседы с приятелями и бывшими коллегами о протезировании коленных суставов и переломах шейки бедра, о жестокостях склероза и долгосрочных полисах медицинского страхования. Все это столь не вязалось с представлениями Лианны о матери, что закрадывалось подозрение: Нина разыгрывает комедию. Пытается адаптироваться к невыдуманным атакам старости: драматизирует, слегка отстраняется, оставляет люфт для иронии.

- А Джастин? В доме снова есть отец.

- С ним все нормально. Иди-пойми, что у мальчика в голове. Все у него нормально, опять в школу ходит, - сказала она. - Занятия снова начались.

- Но ты волнуешься. Я-то знаю. Любишь растравлять в себе страх.

- Что теперь на очереди? Разве ты не задумываешься? На очереди - не через месяц. В ближайшие годы.

- Что на очереди? Ничего. Нет никакой очереди. Это случилось, и очередь кончилась. Восемь лет назад в одну из башен подложили бомбу. Тогда никто не спрашивал: “Что на очереди?” А на очереди было вот это. Бояться надо тогда, когда нет оснований. Теперь - поздно.

Лианна подошла к окну:

- Но когда башни рухнули...

- Я знаю.

- Когда это случилось.

- Я знаю.

- Я думала, что он погиб.

- И я так думала, - сказала Нина. - Столько людей наблюдало.

- И все думали: он погиб, она погибла.

- Знаю.

- Смотрели, как падают здания.

- Сначала первое, потом второе. Знаю, - сказала ее мать.

Тростей у нее было несколько - выбирай любую, и иногда, когда выдавалось время или лил дождь, она ходила пешком за несколько кварталов в “Метрополитэн”, в залы живописи. За полтора часа - три или четыре полотна. Смотрела на неисчерпаемое. Она любила большие залы, старых мастеров, все, что непременно воздействует на глаз и душу, на память и личность. Потом возвращалась домой, раскрывала какую-нибудь книгу. Немножко почитает, немножко подремлет.