Будто на целый век опоздала родиться. Висеть бы ей сейчас на ветке каменноугольного древовидного папоротника да орешки щелкать.

Но тут как раз ее взгляд вдруг переместился. И оказался направлен прямо на него!

Словно свет полыхнул где-то в глубине.

Ух ты! Шея и лицо у Мэтта вспыхнули. Сто градусов выше нуля по Фаренгейту. Чудо еще, что он не загорелся настоящим огнем.

И что она не загорелась настоящим огнем.

Видел, Мэтт?

Живая, настоящая девочка из настоящей, стопроцентной плоти и крови, сама хозяйка своим мыслям, фигурка и личико — умереть можно, и эта девочка смотрела на него. Застигнута с поличным. Он сам видел. Смотрит не него! На Мэтта! И покраснела, словно знает, что ее заметили.

Ну и ну!

Еще ни одна девочка за всю его жизнь — ни одна девочка на свете — так на него не смотрела. Он, по крайней мере, не замечал.

Оказалось, что он дрожит. С головы до пяток. Набрать в легкие достаточно воздуху, чтобы можно было дышать, — ох, как это непросто.

3

Он посмотрел на нее, честное слово, и сразу залился румянцем! Таким чудесным, алым, стыдливым румянцем. Похоже на румяный закат, вот на что. На закат в сезон лесных пожаров, когда небо огненно-красное в клубах огненно-красного дыма. А между небом и землей сгорает дымным пламенем Большой Мэтт.

Звоните во все колокола и сзывайте народ. Такой отличный мальчишка. Такой олух несчастный.

Господи, как он ей нравится!

Сколько лет на это ушло?

Наконец-то он посмотрел на нее, и вот еще раз, словно в самом деле хочет разглядеть, какая она. Словно в первый раз не успел, не разглядел как следует. Словно на второй раз уже оправился после первого раза. И смотрит на Абигейл во все глаза. Смотрит, потрясенный. Как в книжках.

Играй, музыка, пляшите люди, на улицах! Потому что вот он стоит, весь красный. Весь залитый горячим, жгучим румянцем. Хоть яичницу жарь. Или бифштекс. Чуть-чуть напрячь воображение — и слышно, как шипит сало.