Вынул из холщового мешка сухую лепешку.

Собаки сидели метрах в пяти от очага.

Подросший щенок нетерпеливо переминался, иногда издавая тонкий скулеж. Пару недель назад Абдулвахид обрубил ему хвост и уши, и теперь голова у него была круглая, как у медвежонка. Сука, напротив, деликатно помаргивала, не позволяя себе прямых взглядов в сторону хозяина и пищи.

– Эх, собака, собака! – укоризненно сказал Абдулвахид, вспомнив тот день, когда она ощенилась. – Вот кабы ты была овцой… семерых бы ягнят приносила… цены бы тебе не было, собака…

Сука смущенно отвела взгляд. Она уже забыла, как гордилась совершённым, как хотела показать человеку свое завоевание в его полной красе; и как потом отчаянно лаяла, с каким злобным хрипом припадала на передние лапы, бросаясь на речной бурун, сглотнувший детенышей…

Абдулвахид почмокал сухими губами.

Щенок тут же сорвался с места, подбежал, сунулся мордой в колени.

– Ну вот, Паланг^3, – сказал Абдулвахид, трогая ухо. – Все зажило, видишь. А ты визжал… – Он ласково потрепал щенка по загривку. -

Скоро большой вырастешь… Правильно я тебя оставил… Вон какие лапищи у тебя… Будешь здоровый, как барс… даже как тигр… Ну, иди, иди…

Помедлив, с усилием разломал лепешку. Хотел откусить, да так и не собрался. Вместо того одну половину кинул суке, другую – щенку.

Наплюхал в касу немного похлебки, поднес было ко рту ложку – и не смог. Вяло отставил еду, посидел, глядя на багровую кайму над горами, где скрылось солнце. Небо над головой стремительно чернело.

Неудержимо захотелось лечь.

Абдулвахид кое-как перебрался под навес…

Три дня сука сторожила тело, лаяла и бросалась, когда воронье подбиралось слишком близко.

Щенок тоже отважно тявкал.

Потом приехал грузовик.

2

Анвару было лет пятнадцать, когда отец, вернувшись с летовок, привез щенка. Чабаны сказали, что покойный Абдулвахид называл его Палангом и говорил, что из этого смешного увальня должен вырасти очень хороший пес.