Будто чудо свершилось!

Он поднялся, и мы пошли обратно. Солнышко светило, и птицы щебетали в березах, пахло листвой и берестой, а у дома дожидалась нас мать, и глаза у нее засияли от радости, когда она увидела, как мы согласно идем рука в руку. Она прижала меня к себе и поцеловала.

— Господь вас благослови, — сказала она палачу, но тот только отворотился.

И мы пошли счастливые домой.

— Ну и ну, — протянул кто-то, когда он кончил.

— Да, вот ведь оно как.

— И впрямь зло — штука диковинная, против этого кто ж спорить станет.

— Вроде как в нем и добро вместе сокрыто.

— Да.

— А сила в нем какая! Выходит дело, оно тебя и сразить может, оно же и от гибели может избавить.

— И то.

— Удивительно, право слово.

— Да, такое послушать — ума наберешься, это уж точно.

— А я полагаю, твоей бы матери не грех повиниться перед палачовой женкой за брань-то свою.

— Я и сам так думаю, да она вот не повинилась.

— Ну да.

Они посидели в задумчивости. Отпивали по глотку и отирали губы.

— Ясное дело, и палач добрым может быть. Всякий слыхал, он болящих да страждущих и которые люди до крайности дошли, случается, из беды вызволяет, когда уж все лекари от них отреклись.

— Да. И что страдания ему ведомы, тоже правда истинная. Он, поди, сам муку принимает от того, что творит. Известно же, палач всегда прощения просит у осужденного, прежде чем его жизни лишить.

— Верно. Он зла к тому не имеет, кого жизни должен лишить, нет. Он ему вроде доброго приятеля может быть, я сам видел.

— Правда что вроде приятеля! При мне раз было, они в обнимку к помосту шли!

— Да ну!

— Потому как оба до того захмелели — еле на ногах держались: все выпили, что им поднесли, да еще добавили, вот кренделя-то и выделывали. И хоть оба они были хороши, а все же, сдается мне, палач из них двоих пьяней был. «У-ух!» — говорит, это когда голову-то ему отсекал.