— Видишь деревья? Из-за них будут стрелять, — предупредил он ее.

Вокруг уже была низменность, и Нафтали объяснил: если начнут бомбить с воздуха, надо лечь, прижаться к полу, а когда шофер остановит автобус — отбежать как можно дальше от него. Далекий дым на горизонте напомнил ему пламя, охватившее дом, который они избрали оборонительной позицией. Боеприпасы кончились, и ампулы с цианистым калием должны были гарантировать легкую смерть. Но тут он обнаружил вход в канализационный колодец и повел туда троих соратников.

Госпожа Альдоби неожиданно сказала:

— Я очень люблю эти поля, — и голосом избалованной барышни продолжала: — Такие желтые, просторные, тихие, созревшие, как на девятом месяце. — Она улыбнулась и добавила: — Запах дыма напоминает мне саманную печь во дворе и питы, которые пекла мама.

Нафтали посмотрел на нее дикими глазами. Из всех городов он выбрал местом жительства Иерусалим — из-за гор, потаенных пещер, ущелий. Он захотел жить в «Шорашим». Напрасно пытался Залкинд убедить его в тот день, когда он вышел из санатория, напрасно обещал покой и тишину в кругу друзей, которые подобрали его на улице у отверстия канализационного колодца и не оставили, когда он болел. Они вырыли ему окоп в лесу, на расстоянии, чтобы можно было услышать из лагеря, и приказали наблюдать и кричать в том случае, если приблизятся враги. И он издавал вопли, как тогда, в недрах канализации, предупреждая своих товарищей. Но теперь, в Израиле, его отдали в руки врачей санатория, чтобы те излечили его от этой привычки.

Внезапно Нафтали в испуге огляделся. Жена дремлет рядом. Другие сидят тихо, читают газеты. Глухие, подумал он, слепые, не чувствуют даже присутствие врага. Он обязан их предупредить. Он встал, двумя руками схватился за верхние поручни и издал дикий вопль.