Автобус резко затормозил.
— Да нет, ничего не случилось, — пыталась госпожа Альдоби успокоить водителя и пассажиров. — Просто крик, — повторила она, извиняясь. — Муж мой задремал, и что-то ему приснилось. — Она ласкала взглядом пассажиров, но так как автобус все еще не двинулся с места, извлекла последнее свое оружие. — Это потому, что он оттуда, вдруг ему захотелось издать вопль, так бывает и дома, — пыталась вызвать сочувствие, — среди ночи вдруг завопит.
Тут она обратилась к мужу, который все еще судорожно сжимал поручни:
— Садись, Нафтали, зачем стоять, если есть где сесть.
Автобус тронулся. Кто-то посочувствовал: «Бедный». Другой пассажир сердился: «Пусть заткнется».
Нафтали сидел, опустив голову. Он видел пылающие поля и багровые небеса, ощущал зловонную тьму подземного канала, и автобус мчится туда, в глубь этой тьмы, и он беспомощен перед ладонью жены, массирующей его спину, а жена нашептывает: успокойся, милый, иди ко мне, Нафтали, и голова его покоится у нее на груди, и горячий плод чрева ее словно жжет его мозг.
8— Шорашим! — объявил водитель. По голосу явно было: он испытывает облегчение.
Нафтали поднялся и поплелся по проходу вслед за женой. У двери остановился на миг, поднял красные свои глаза, еще раз пытаясь предостеречь беспечных пассажиров, но госпожа Альдоби потянула его за руку, и Нафтали сошел со ступенек.
Калман Ямит встретил их у ворот в хозяйский двор. Как раз шел с плантации на обед, и тут: «Кого я вижу!» Молодые супруги Онгейм! Он протянул им обе руки, приветствуя. Затем обнял обоих и повел в столовую.
Но Нафтали снял с плеча его руку и зашептал:
— Они идут, выходят из пустыни, уже явились в Иерусалим.
Калман застыл на месте и спросил: