— Дай мать, если есть, — раздумал уходить Петр, сам присел на длинную лавку, что у порожной стены. Семена пригласил. Валя ушла на кухонку, порылась в столе. Вернулась с неполным стаканом самогонки, с краюхой утрешнего хлеба, поверх которой отстружила добрую полоску сала. Сало взяло тепло из хлеба, запрозрачилось.

— На, миленькай, жанишок! Шо ж, таперь, жалко этого добра. Не умирай токо, жави долго.

— Ох, ты горе горькое… — забубнила Матрена, — и чи жись-та с людьми вытварят….

— А ты, чо ж это самое, без телогрейки-то ходишь. — Колесень приняла стакан и отступила от Семена к столу. — Али потерял, иль пожег?

— Вчоры, дровы помогал Саре резать. Мужики там с бензопилой. Ну, так и я. Напивси. Потеряв иде-то. И шапку тожа. — «Сарой» на деревне звали Шуру-бобылку. Тоже горемычная, не лучше Семена, одинокая, выпивоха. Сыночка, однако, с кем-то умудрилась прижить, растила. Гнала самогонку. Мужики часто от баб у ней пропадали. Бабы грозились спалить «Сарин вертеп». По этой причине Шуре тяжело жилось — от деревенских баб помощи не дождешься. А мужикам, известно…Валентина тоже осуждала Сару, но зла на нее за Петра не держала. И Володька, царствие ему небесное, мимо Сары не прошел.

— Сынка у Сары, яму шапку отдал, — вспомнил Семен. — Мужаки-то все под юбку, кавда выпили. А сынка ёё, видит. Шапки нет — на улку убёгнуть. Отдал яму…

— Ах Ты, Боже! Ты мой, Боже?! — Матрена заутирала щепотью рот. — Ах, люди…Убогих, обижать?..

Петр слушал речи Семена хмуро: «Пил у Сары и он. И не один, и не два раза. Сара пыталась даже своего пацана Ваитьку к нему привязать, будто отец он. А подрос Витька, увидели, кто отец: вылитый лицом — Мишка Бычков, сосед через дорогу. Еле отвязался тогда от Сары. С Валей еще ничего не решено было…»