Жил сызмальства недоумкой, с песней на устах, которой неизвестно где и когда научился. Кормил он себя и свою старую мать сам. Еще жив был Володька Шелях, полюбилось Семену мукомольное дело. Обучился ему на мельнице у Володьки. Так и остался Семен за мельницей после гибели Володьки. За эту мельницу Печенка редко кто от двора поворачивал. Делились мясом, картошкой, молоком для его матери, деньгами и самогонкой. И стоял сейчас Семен, убеленный мучной пылью, будто пришедший из другой жизни, из той, далекой, послевоенной, полуоборванный и полураздетый. И грешно было так думать Петру, и жалко человека, что даже засобирался уйти, куда шел, в баню. Семен до Вали Колесень пришел.

— Тимофевна, сестренка, дай стакан самогонки. Ведь помру же, — испросил он, пыля белесыми щетинками ресниц. Баб деревенских Семен не боялся и не стеснялся, так как любая из женщин принималась им иль сестренкой или «маткой», и не редко он так и звал своих сподружениц. С кем имел дело. Помогая колоть дрова. Мужики имели привычку скалиться, обижать неразумного человека. И с «браткой» он обращался редко.

— Жаних пришел! Проходи, проходи, жанишок! — Валентину всегда оживляло присутствие детей, добрых людей, никого и никогда она не обидит, не унизит, постарается подравнятся под человека, поучавствовать. И Петру как-то не представлялось: Колесень и Сеня Печенок, обещающий чулки при сватовстве — муж и жена?

— Я тута, братка, Петр Сылыч, жану твою сватал, пока ты в гуртах скот пастил. Чшулки ёй обещал. Не хотить за мене идти. Мне, говорит, Сылыч всех дороже.

— Не бреши, ботоло. Так уж и сказывала, — встряла сидевшая тут же Матрена. — Хошь бы к празднику прибрався. Ходишь лешаком, детей пужашь. — Марина спряталась за бабку. Вид у Сеньки действительно… Непомерно большие, загнутые носками, закочуренные мучной пылью кирзачи, на ширинке до самой мотни пуговиц нет, старый шерстяной костюм до того выбелел и местами потрескался, что походил больше на плеву кислого засохшего теста, чем на ткань, которая зовется одеждой. Опять же эта кепчонка в кулаке, чуб, как кабанья щетинка, глаза, вдавленные к затылку, маленькие и неразумные. Тут уж и Матрене перечить нечем.