Париться все ж таки не схотел. Поддал полный ковш, обварил на опальном духу веник, забрался на полок, подложил побитые голики и свежую березу под голову, прилег и закрыл глаза. Только сейчас, хватанув горяча и с горяча, Петр ощутил: от бани тело свое взяло. Решил, домокнет последним потом и на сегодня ладно будет. Жар, сразу хлынувший с каменьев, обвял и показалось Петру баня истомным июльским березняком, парным и застойным от созревающих трав. И сразу подумалось, нарочно ему грешилось от подушек о чем-то другом, только бы не о главном.

После смерти бабушки Христины Петр перебрался в дом Володьки и Валентины. Ни дня не схотел жить больше в дедовском доме, где вырос. Добро быстро растащили дети Христины, деньги с продажи разделили на всех. Валентина посчитала несправедливо так поступать с Петром. На внуке держалось хозяйство, бабушку не оставил, как родные дети сделали. Избу топить чем-то тоже надо. В Лесхозе работает, дровами всем помогает. Оставили Петра голым. Володька помалкивал. А Петру, действительно, и гроша не хотелось иметь с добра дедовского. Сытый по горло жизнью там.

Валентина Колесень поругивала Петра за походы к Саре.

— Женится табе надо, Петр Васильевич. Распашонок у тебя среди доярок, любая ноги будет мыть. — «Распашонками» Петр звал ласково своих подруг из Зимника. За их любовью безответную, за готовность распахнуть для Петра душу, только бровью поведет. Жила в Петре какая-то внутренняя красота, не объяснимая на словах. И доярки сходили с ума от молодого и не женатого мужика. Будто мёдом для них там намазано…

— Невеста еще для меня не родилась, — угрюмился от намеков Петр. Работал он в лесу на заготовке «вагонной стойки» и получал большие деньги. Детей у Володьки полный дом, не таясь, отдавал деньги Валентине, часть зарплаты: обстирывает племянника, кормит. Нахлебником жить не согласен.