Маёвку в тот год отрядились справлять на Апанские озера. Отсеялись, отжитничали. Семьей на маёвку поехали. Петр по такому случаю выехал с лесоделяны. Хоть и не колхозник уже, но день выходной для всех. Валя принарядилась, маковым цветом расцвела: в люди шла. Дома-то вечно в застиранном платье, калоши в навозе, руки в черных трещинах от печной сажи. Орава большая, за всеми приглядеть надо, все малые еще, корми их только да корми. Не до праздников. А здесь не узнать Валентину. Кто бы мог распознать в крепкой мужичке, когда она толклась на своей усадьбе по хозяйству, такую медлительно мягкую в движениях — грацию красавицу. Подтянутая в талии, в ботиках, с кружевным платком на плечах.

Володька и ну ревновать к Петру. Будто сам он не видит. Знал, кого замуж брал. Нервничает, пьет водку без меры. Озерная гладь зеркалом умывается под зрелым днем. Солнце над головой. Жара. Устроились в холодок под тополем.

Автолавки из Абана. Народу купающегося тьма. Дети из воды не выбираются. Парит, к дождю. И как будто бы не к добру. Валентина даже вкуса спиртного не знает, зато мужик за двоих управляется. Петр тоже выпить не промах, но и он, поглядывая на расстроенную Валентину, не пьет на этой маевке, не его этот праздник. Такое с ним случалось, никакими посулами не заставишь выпить, если не захочет. Петр и не хотел. Из-за Вали поехал, с детьми помочь надо. С Володьки-то, какой прок, с пьяного.

Надумали купаться. Володька плавать не умел. Пьяный, он не управляемый был.

— Вы, мне не указ! — отцепил он от себя Валентину. А потом разбежался и нырнул на мелководье. И сообразить никто не успел, как он это сотворил. Всплыл он и остался лицом в воде. Все понял Петр, сломал Володька лен. Не жилец.

Вытащили из воды. На берегу и умер. Все произошло так стремительно, что дети и не поняли, что нет больше у них отца.

Год из горя не могла выбраться Валентина. Хорошо, рядом Петр. Лесхоз он бросил, вернулся скотником в совхоз.