— Бабань, ты жить устала? Ты же совсем старая, — Маринка прекращает катание, ждет, приоткрыв от любопытства рот.

— Устала, моя Доня, устала. Но жить хоца. — Старуха вытирает подолом паневы впавший сухой рот, грузно поднимается, опершись всем телом на заласканную до орехового цвета клюку.

— Садись, Василич, завтрекай, — предлагает она Петру.

— Опосля. В баню сперва наведаюсь… — Любил баню, Петр истово, мог по три раза на неделе париться, морсу поглотать. Парился он не шибко, но сыны с ним не соперничали — на пол садились. Сегодня еще при звездах, Колесень выскребла и вымыла баню, воды вдоволь нагрела в котле, каменку березой нажарила. В тазу на полке два веника запаренных ждут, в предбаннике на крытом половиком коннике чайник с брусничным морсом — все в своей череде, как он любит. Петр знал и вопросов не задавал. Летние работы по хозяйству закончились. И не удивительно, что хозяин не хватался, приехав, то за одно, то за другое. Что сам не успевал, сыны помогали. И ушел бы Петр в баню, как и прежде, один, и Валя бы позже подошла, спину потерла бы, не загреми на веранде по простывшим половицам костной кирзой сапог, ни ранний и ни поздний гость в такой час утра. Петр посторонился от двери, подминая скаток белья под мышку, глянул на Валентину. Та пожала плечами. В их дом в Егоровке, отмежованный пустующей усадьбой старика Жерносека, редко последние годы заглядывали посторонние. Разве что бригадир скотников с коня потянется через палисад кнутом к окну. Да упредит по надобности, или училка за хлебом зайдет, медсестра иногда.

— Здравствуйте, люди добрые, — хмельненький, маленький росточком, но широкий в плечах от самого пояса, Сеня Печенок остановился у порога.

В любом жилом месте сыщется горемычный человек, в Зимнике за такого жил Сеня Печенок.