Мне кажется, она смеется там, в ложке, и грозит пальчиком. Точно, смеется, слышно даже сквозь грозу за окном.И гроза не за окном, а на картинке, знакомый поляк застыл в растерянности посреди — наверное — будуара. Имя "Лиз" тоже застыло, непроизнесенное. Боязливо взглянув в сторону постели, берет с туалетного столика ожерелье, камни вспыхивают в слабом свете ночника, он стискивает холодные искры и разжимает пальцы. Украшение падает на пол, но удара не слышно. Ничего не слышно. С трудом, словно пространство стало вязким, идет через комнату, останавливается у тумбочки с лекарствами, разглядывает пузырьки, бонбоньерки, стакан с серебряной ложкой. Выплескивает в форточку остатки жидкости из стакана, помедлив, обтирает ложку о скатерть и отправляет в карман. Видимо, не понимает, что делает. Когда он поворачивается к двери и проходит мимо постели, мне становится видно свесившуюся оттуда мертвую черную косу. Гроза разгулялась, не утихает. Прощай, Лиз!5. Числа — 1Я забыла, как звучат ночью копыта, когда на дедовом диване неудержимо летишь в сон, а за окном по неразличимой дороге громыхает телега, и на грохот накладывается четкий перестук копыт низкорослой лошадки, мешается с цоканьем маятника, медленно отступает: то ли вдаль, то ли в сон. Сон всегда большой, плотный, ему не мешают пружины, звенящие из глубин старого дивана, прервать его может запах ватрушек с черникой, испеченных "в поддымке", но это будет утром, нескоро. Сон — наследство. Так спала прабабушка Анна в ночь после сватовства, на жестких полатях у крестного."Жесткие" полати ничего не значат, не означают, что ей там плохо жилось. У Осипа Ивановича, Кокоя (так называли крестного) имелась мелочная лавка — завел после службы в армии, но не было ни земли, ни детей. Собственно, его жена, Пелагея и была Анне теткой — родная сестра матери Анны, тоже Анны, Ивановны, чтобы не путаться.Мать Анна Ивановна раздала дочерей сестрам: Анну — Пелагее, Татьяну — другой сестре, а сама доживала с двумя сыновьями.
