И двор, бабушкин двор, я забрала со всеми дровяными сарайчиками и пристройками, со старой квартирой, помещавшейся в каретном сарае бывшей купеческой усадьбы. В центре двора стояла маленькая покосившаяся мазанка, там жил "Универсам". Так прозвал его мой дед за "помоечный" промысел. С утра Универсам с тележкой совершал обход мусорных баков по всему району, к обеду возвращался нагруженный, тяжело стуча разномастными колесиками по булыжной мостовой. Через тридцать лет этот промысел повсеместно освоят бомжи. По смерти Универсама осталась полуслепая жена Раечка, взятая им "из тюрьмы" после войны. Выпив, она часто пела странные будоражащие песни. Некоторые из них я встречу позже в сборниках "Русский городской романс" и "Споем, жиган". На семидесятом году у Раечки появился молодой двадцатишестилетний кавалер. Пока хватало Раечкиной инвалидной пенсии — по зрению, они пили "белое" и вместе пели по вечерам, когда пенсия кончалась, переходили на "синюху" — средство для мытья окон; иногда дрались. Во дворе давно перестали об этом судачить, привыкли.Загадкой оставалась лишь Дуся, живущая не в каретном сарае, как все, а в старом господском доме с полуразрушенным вторым этажом. Она выходила из дому раз в сутки, ненадолго: вынести мусорное ведро и покормить кошек. Во дворе обреталась целая орава серых, рыжих, полосатых и муаровых Васек и Мусек. Как говорит знакомый кошковед: "Порода помоечная, мелкобашковая". Где Дуся брала еду, или, там, спички, не ходя на улицу, — не знаю. Дровяные некрашеные сараи в то время не зияли провалами и скрывали массу удивительных вещей — в дедушкином я нашла слегка объеденного мышами "Дон Кихота". Он пах подберезовиком и сыроежками, это был восхитительный запах.
