Моцион, разумеется, пришлось прервать. Я побрел домой, на ходу выдумывая, какие бы назначил казни тем, кто допускает такое поведение своих собак в отношении окружающих, будь я мэром. Сколько бы просуществовали в Москве кавказские овчарки, если бы одна из них покусала Лужкова?
У подъезда я столкнулся конечно же с Боцманом, сорокалетним алкашом с пятого этажа, где он проживает и попивает вместе со своей сожительницей и ее туберкулезной мамашей. Боцман круглый год пьян и круглый год приветлив. Он всегда со мной и с моей женой Ленкой здоровается как бы по-приятельски, даже пытается разговор завести. Со мной — всегда почему-то о Кафельникове. Меня всегда чуть коробило в этих его попытках то, что сведения о знаменитом отечественном теннисисте он черпает в «Спорт-экспрессе», украденном из моего почтового ящика. Изредка он даже звонит мне в дверь, чтобы спросить, например, что такое «эйс». Не «лед» ли? Показывая, видимо, мне, что остатки школьного образования не вполне дотаяли в нем. С тех пор как у нас закончился ремонт, а в кабинете возведен книжный стеллаж до самого потолка, который во всем его пестром величии можно хорошо рассмотреть со скамьи, расположенной у подъезда, Боцман проникся ко мне таким уважением, что даже перестал воровать наши газеты и при каждой встрече пытался продемонстрировать искреннее и громадное почтение к книжному знанию. Оно выражалось в основном в том, что теперь он просил «добавить» ему на бутылку не червонец, а полтинник. Правда, в дверь названивать перестал, а когда на скамье под окном кабинета собиралась компания его приятелей, он просил их не галдеть — «доцент думает». И на том мерси.