Добиньи наблюдала за этой процедурой с нескрываемым интересом, а в глазах ее, которые то и дело меняли оттенок от серого до голубого, плясали озорные смешинки.

– Кто такой этот дяденька? – спросила она Антона. – Вот это и есть ваш новый русский, который в музее шарахается от живописи, а в винах разбирается, будто у него родовое имение?

– О чем спрашивает? – Голос Никодима Петровича звучал строго.

– О вас, – сказал правду Антон.

– Говори! – разрешил шеф.

– Месье Никодим Стропило… – начал Антон.

Добиньи опять расхохоталась, так же громко, как прежде в музее. И если там на нее оборачивались посетители, то здесь обернулись прохожие.

– Почему она смеется? – насторожился Никодим Петрович.

Добиньи догадалась, очевидно, о чем он спрашивает, потому что сказала:

– У вас итальянская фамилия.

Антон перевел. Никодим Петрович задумался и покачал головой:

– Нет, в роду моем никаких итальянцев не было. Мы с Пензенской области.

Антон коротко пояснил, кто такой месье Стропило, про наволочки сообщил, про бизнес с недвижимостью, добавил про дом в Подмосковье, где девять комнат и повар-китаец.

Никодиму Петровичу надоел французский язык, и он поднял бокал:

– Вы разрешите?

Антон, как обычно, перевел, Добиньи разрешила и тоже подняла бокал.

С болью в раненом сердце Никодим Петрович Стропило произнес:

– Выходите за меня замуж, Добиньи!

Когда Добиньи поняла, что сказал Никодим Петрович, а похоже, что она не столько поняла, сколько догадалась сразу, до перевода, бокал в ее руке дрогнул, а лицо приняло совсем новое, растерянное выражение. Добиньи поставила бокал обратно на стол, не пригубив вина, что в общем-то дурная примета: