– Как хотите, – согласился Феликс и ушел обратно в ту же дверь, из которой вышел.

– Я к вам, – сказала я Семеновой.

– Мое солнышко… – вдруг запищала старуха. Я поразилась диапазону ее голоса, как у перуанской певицы Имы Сумак. – Да кто же это к нам пришел своими ножками…

Я подумала: Семенова обрадовалась моему приходу, но, оглянувшись, увидела маленькую девочку лет трех, с хвостом и в джинсах.

– Что тебе, мой зайчик, радость моя? – пела Семенова.

Девочка посмотрела на меня и что-то тихо сообщила бабушке.

– Есть кто-нибудь в доме? – закричала Семенова так, что я вздрогнула всем телом, а девочка моментально заплакала. – Я спрашиваю: есть у ребенка мать?

В коридор вышла высокая молодая женщина, тоже с хвостом и в джинсах.

– Что вы кричите? – спокойно спросила она.

– Как это, что кричу! Ребенок умирает, а всем наплевать.

Женщина взяла девочку под мышку и понесла по коридору. Семенова, двинувшись следом, сказала:

– Нет у тебя матери, сиротка моя несчастная! Как ты держишь ребенка, ты сломаешь ей руку…

– Не митингуйте, мама, – спокойно попросила молодая женщина.

Они растворились где-то в темноте коридора.

В прихожую стремительными шагами вышел Феликс.

– Чего они орали? – поинтересовался он.

Я пожала плечами.

– Невозможно работать, – пожаловался Феликс и ушел обратно.

Появилась Семенова.

– Я к вам, – еще раз напомнила я, боясь, что она снова направит меня к Феликсу.

– Проходите. – Семенова кивнула мне светским поклоном, переключаясь в новое качество, и улыбнулась мне, как королева Англии.

Она привела меня в свою комнату: на двери висели ножи и сабли, должно быть, старуха их коллекционировала. В комнате были следы захламленности, небрежности и интеллекта: вдоль стен стояли стеллажи, сверху донизу заставленные книгами, возле стеллажей какие-то сундуки, крытые пыльными коврами, узлы, собранная раскладушка.