— Приблизительно, — говорю.

— Разница религий — это не так просто.

— Каких религий, Вован! У нас история партии. Сказали тебе про дырку от бублика — сиди и кайфуй.

— Все равно, я бы не решился, — стойко ответил Вовочка.

— Тебе никто и не предлагает.

Сзади послышалось шумное зевание и недоуменный вопрос Сушкова

— Вась, ты чего не спишь? Спи, Вася. Давай спать вместе.

— Извращенцы, — предположил Вовочка.

За всем этим перешептыванием Надя вдруг показалась далеким лыком, вплетенным в строку «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти — четыре шага…» Мотив гибели — скрытая мелодия любви. Тема — для поп- музыки…

Последняя наша встреча с Надей была чем-то вроде церемонии смены караула. Мы не виделись два с половиной месяца. В учебный центр она написали мне три коротких письма. В ее грамматические ошибки было трудно поверить. Восклицательные знаки были расставлены с частотой штакетника. Я не ответил. Перед самым моим отъездом в отпуск она звонила с КПП — я не подошел, не попрощался. И никаких угрызений совести! Стыд, как дуэль, измеряется шагами. Я же уехал слишком далеко. А расстояния стимулируют к другому — к свободе в координатах плутовского романа.

Когда жена меня недавно спросила:

— Ты бы смог мне изменить?

Я ответил:

— Только на курорте!

Раньше, кстати, я отвечал иначе, примерно так: если любишь — не изменишь, если нет — то какая же это измена? Поразительная нечувствительность к разнице понятий «время» и «времена».

Ладно…

Пензенское артучилище после отпуска казалось тюрьмой народов. Каждый втирал очки другому, что ему очень весело. Дальним рассказывалось о сексе, ближним — о любви. Ближним, я убедился, всегда приходится тяжелее.

Мы сидели с Савиным в ленкомнате. Я показывал фотографию Галины. Чернобровая, черноокая, с такими правильными чертами лица, что, казалось, его в любой момент можно сложить пополам.