— Идеал женской красоты, — расплылся Савин. Когда он улыбался, хотелось дать ему овса.

— Ну. Рассказывай!

Рассказывать собственно, было нечего. Встреча на пляже. Отчаянная храбрость застенчивого человека. Приглашение в кино. Парочка прогулок к скверу у завода. Моя болтовня. Ее молчание. Мое объятие. Ее отстранение. Мои стихи. Ее вздохи. Вялое прощание. Фотокарточка с сухой, как сено, надписью на затылке. Предчувствие, что тебя не любят.

— Да все класс! — сказал я развязно.

Савин огорчился — ему хотелось подробностей. Даже жалко стало.

— В одном доме, — говорю, — живем.

— О! — сказал Савин, вновь намекая на овес. Сейчас думаю, начнет выпытывать. Но он не успел. От тумбочки донеслось сушковское:

— Божич! К телефону!

Я вышел в коридор.

— Женщина! — молвил дневальный Сушков интонациями кота Матроскина. Он казался выдавленным сквозь замочную скважину. Звонила Надя. Совесть приблизилась на расстояние километра. Я пошел на ее зов. Во внутреннем нагрудном кармане лежала фотография Галины. По иронии судьбы, с левой стороны. Сухая надпись на ней, казалось, царапала сердце.

Надя стояла в джинсах и вязаной кофточке пепельного оттенка. Увидев меня, почему-то поежилась.

— Привет, — говорю. — Ты что, замерзла?

— Да нет. Пойдем, пройдемся?..

Она была без свертка. Я даже удивился: а как же пирожки? Она заметила мое недоумение, улыбнулась:

— Я же не знала, есть ты или нет.

— В принципе, мы здесь, — говорю, — как на подводной лодке. Знаешь анекдот? Вечерняя поверка на подлодке: — Иванов? — Я! — Петров? — Я! — Сидоров? — молчание — Сидоров?! — Я. — А куда ты, на хрен, денешься!

— Несмешно, — сказала Надя.

— Согласен.

Мы пошли тропинкой к тому месту, где целовались первый раз. Возле бревна раскинутой колодой лежали листья. Один из них оседлал само бревно. Я обнаружил в этом неприличный смысл.