После отпуска брат даже писал стихи, что-то там про «огни Волчяровки в дымке осенней». Письма заканчивались надеждой на скорый приезд и наши совместные пробежки через лес до Боровского. Это было неосуществимой попыткой вернуться в прошлое.

В марте, кажется, я носил букет гвоздик Лене Шаповаловой. Она стояла в халатике, прислонившись к дверному косяку. Очаровательная припухлость у кончиков губ, настойка женской улыбки…

— Это от Саши, — сказал я. — У вас день рождения…

— Спасибо.

— Будьте счастливы, — буркнул я, превышая полномочия. Захотелось почему-то добавить: у вас — товар, у нас — купец…

К чему бы это, думаю?

В мае, когда мне удалось показать на сотке неожиданно

хороший результат, я сказал родителям, то бегуна из меня, скорее всего не выйдет. Загнул какую-то ересь про физические данные, почти забросил тренировки… Сидел и листал митяевскую книгу — кажется, «Тоя профессия — офицер» или что-то вроде того. Книга была с картинками. Фемистокл казался братом Крупской. Суворов напоминал деда Ефима. Из эмблем не вкладыше самой лаконичной была артиллерийская. Я вспомнил, как брат говорил, пришивая петлицы:

— Это означает: палец о палец никто не ударит…

Я прочел «Офицерскую юность» и «Алые погоны». От книг а рrrоri веяло нежнейшей ложью. Их мог написать Альхен из «Двенадцати стульев». Хотя авторы вообще-то были разные. Фамилию одного я даже запомнил — Изюмский. Летом от мня уже можно было услышать:

— 0фицер — профессия героическая.

В начале августе приехал брат. Полевые лагеря придали его лицу испанскую воспаленность.0н был спокоен и уверен. Впереди маячил месяц отпуска.

Я с задумчивостью патриота перед казнью объяснял: