Она показывала на девочку с золотистым веником.

“Дочка, обними своего папу”.

“Гуля!”

Девочка поднялась и отряхнула китайское платье: “Мой папа на кладбище заслуженный артист”.

“Заслуженный артист!” – восхищенно повторила Гуля.

Я уложил ее на железную кровать и накрыл одеялом.

Гуля спала. Лоб был горячим.

Девочка с веником следила за моими руками. Она хотела что-то сказать, но потом быстро, с детским остервенением обняла меня. И выбежала из комнаты.

“Уведи их! – кричал Яков. – Маленькими были, ты от меня их прятала, а теперь бери и ешь их обратно”.

“Прятала? – откликалась тетя Клава откуда-то с крыши. – Когда я тебе их маленькими тогда привела, ты что с ними устроил, а?”

“С ними в гражданскую войну играл”.

С крыши сыпались комки сгнивших виноградных листьев вперемешку с землей. Скелетик виноградной грозди. Еще один.

Собака, поиграв с гнилыми листьями, подошла к Якову. Яков плюнул.

“И собаку эту уведи! Я ее сейчас побью… Слышишь, я уже ее бью.

Клава! Ну убери ты их, твой дом будет, твой. Клянусь тебе!”.

И почему-то подмигнул мне.

“Уходим, уходим, – говорила тетя Клава, спускаясь с крыши по лестнице. Ее бедра покачивались над двором, как колокол. – И не надо собаку бить, собака больших денег стоит”.

“А шашлык?” – разочарованно спрашивали дети.

“Дома шашлык!”

Подростки вздыхали и вытирали руки.

Я искал глазами девочку с веником.

Около валявшейся гармоники сидела собака и отбрасывала длинную тень.

Я закрыл глаза. Точно такая же собака могла сидеть на месте расправы

Мадамин-бека с пленными. Именно такая собака. Может, только та не понимала команд на русском языке. Сидеть! Лежать! За годы советской власти в Средней Азии количество собак, понимающих русские команды, значительно возросло. А теперь их все меньше. На горизонте маячит тень последней собаки, понимающей “Сидеть!”. Старой, бредущей куда-то собаки с пушкинскими бакенбардами.