Яков наклонился к подносу и погрузил лицо в разлитое вино. В глазах защипало. Размокший хлеб прилип к подбородку.
…Услышав шаги, он поднял лицо. Капли зависали на волосатых щеках.
Слуга держал перед собой поднос с тремя окровавленными стрелами. На конце одной стрелы висело, качаясь, глазное яблоко.
“Господин, я убил его, – сказал слуга. – Но он улетел”.
“Улетел?” – спросил Яков, вытирая вино.
“Улетел. Вылетел из мертвого тела на крыльях и поминай, как звали”.
“Странно. Птицы летают, они глупые… Но думаю, теперь он понял, как меня огорчил”.
“Да, – кивнул слуга, – теперь точно к нам не сунется”.
Яков посмотрел на слугу и швырнул в него подносом с мясом и вином.
Ему хотелось побыть одному.
Часть II. Слепой адвокат
Мое пребывание в раю с пустыми бутылками подходило к концу: возвращался брат. Я сонно собирал вещи, путая свои с чужими.
Я – яблоко, раздавленное бульдозером скуки.
Яблоко село на кровать и стало думать о Гуле.
Алиш не может жениться, потому что боится родителей. Я не могу жениться, потому что боюсь детей. Родители не при чем, они даже не заметят. Вылезут из спальни, послушают Мендельсона и обратно залезут.
В детстве они гнали нас с братом спать в восемь часов: режим! Голос отца: “Сейчас ремень сниму”; хотя был уже в трусах. Откуда ремень, если трусы? У него вообще не было ремня. Но мы с братом летели под одеяло, как торпеды. Через две минуты заходила мама, проверяла рукой. Брат спал. Я притворялся. “Ну что?” – слышал я сквозь влажное, надышенное одеяло. “Как мертвые”, – говорила мама и шла к отцу. А брат спал.
Сейчас у брата семья. Я сам слышал, как он обещает детям снять ремень. Ремень у него есть. Позорный ремень из кожзама. Но дети все равно боятся и исчезают.
Я учу узбекский язык.
Сижу на фоне убиенных растений, листаю школьный учебник. Натыкаюсь на Ленина. У него умные раскосые глаза.