— Ты не одна.

— Была, пока Стеф не пришла.

— Могла бы подойти к нам.

— А меня не позвали.

— Бедная деточка, — улыбнулся я.

— Ну, давай, раз уж спрашиваешь. Я буду водку.

— Я, пожалуй, тоже.

От холодного воздуха лучше не стало.

— Я тебя люблю, — говорил я, не в силах удержать равновесие.

— Давай, любовь моя, садись в такси, — женский голос, голос Кэтрин.

От дезодоранта с запахом сосны в салоне мне стало еще хуже.

— Я тебя люблю, — говорил я.

— Смотри только, чтобы он мне там не блеванул, — крикнул через плечо водитель-пакистанец.

Сквозь сосну пробивался запах его пота.

— Я тебя люблю, — говорил я.

Ее мать спала, отец храпел, а я стоял на коленях в туалете.

Кэтрин открыла дверь, включила свет — я снова чуть не сдох.

Рвота, поднимаясь по горлу, обжигала и причиняла мне боль, но я не хотел, чтобы это кончалось. А когда фонтан наконец иссяк, я надолго замер, тупо уставившись на виски, на кусочки ветчины, плавающие в унитазе, на кусочки, лежащие на полу.

Кэтрин положила руки мне на плечи.

Я пытался определить, кому принадлежал голос, звучавший у меня в голове: «На самом деле есть люди, которым его действительно жаль. Кто бы мог подумать, что такое возможно».

Кэтрин сунула руки мне под мышки.

А я совсем не хотел вставать. Когда я наконец поднялся на ноги, то заплакал.

— Ну что ты, родной, — прошептала она.

Три раза за ночь я просыпался от одного и того же сна.

Каждый раз я говорил себе, что я в безопасности, что мне ничего не грозит, что надо снова заснуть.

Каждый раз я видел один и тот же сон: на улице, среди частных домов, стоит женщина, кутается в красную кофту и выкрикивает десятилетнюю ярость мне прямо в лицо.