Лестница там была. Не знаю, ходила она по ней вверх или вниз. Там наверху такой запах стоит, всегда.

Поразительно, да, визжит и вопит, всех обличает, непременно убьют прямо в постели. Самый большой ее страх был, самый, больше всех, убьют, пока лежит, бессильная, а тут бесы врываются, наскакивают, духи и демоны и тащат ее наружу. Я ее успокаивал, рукой по лбу. Трогать ее было нельзя, но я трогал, да, ее лоб, только на миг. Стариков, эту старуху, я мог ее успокоить. Она позволяла, на миг, потом замахивалась, ударить меня. Нет, я ваш друг. Но она уже глумилась надо мной глазами, вглядывалась в меня, да, я был бесом, духом, бесовским духом.

Пока не признавала меня, это я, пришел повидаться. Глядела так наблюдательно, а если говорила, то про то, как у нее все украли. Может я знаю, куда утащили ее добро. Какое добро. Добро, которое у нее своровали. У вас никакого добра не воровали, не тревожьтесь. Но она все равно тревожилась, вскрикивала, добро украли! Ты и украл! Да, так она кричала. Убийца. Где мои сокровища.

Какие сокровища, нет никаких сокровищ.

Насчет сокровищ сказать не могу. Драгоценности, безделушки. То, что держат женщины. Очень их ценят. Оставляют родным, дочерям, внучкам.

Про дочь ничего не знал. Так и говорю. Не знал никакой дочери. А про племянницу могу сказать, что племянницу она не любила, подозревала ее. Так она мне говорила. Племянница такая пронырливая. Так говорила. Обманывала ее. Так мне говорила старуха. Вот я и говорю, да, обманывала, может быть.

Я с племянницей не знаком. Может она там прибиралась, может ухаживала, делала всякие такие вещи, готовила ей и прочее, нянчилась, в общем. Если она обо мне чего говорила, так она меня не знала, может что и говорила, не знаю.