Позапрошлой ночью состав перевалил за Урал. В вагонах заметно похолодало, температура опускалась до минус пятнадцати и худенькой связки дров едва хватало на день, кроме того продолжались перебои с продовольствием. Ко всему ещё сознание того, что поезд движется уже по Сибири, наводило на заключённых, да и на солдат тоже, глубокое уныние. Этапники всё больше помалкивали, сгрудившись вокруг буржуйки согревались жидким чаем, а то и вовсе пустым кипятком. Вдоль решётки, укутавшись в овечьи полушубки и натянув поглубже ушанки, пританцовывала охрана.

После утренней проверки локомотив сбавил ход, вдоль вагона быстро прошагал прапорщик Кривошей. Он остановился напротив блатного угла, снял фуражку, стёр со лба рукавом пот и не громко сказал обращаясь к вору:

— Аркадий Петрович, вас до кума вызывают, — и добавил, — будьласка…

— А что хочет?

— Не знаю я…

Кривошей подрабатывал тем, что на вокзалах да разных железнодорожных полустанках, скупал у торгующих с рук пенсионеров продукты, самогон, сигареты и перепродавал вору втридорога. К Мамонту Кривошей относился с благоговением и почтением. Предприятие процветало, хотя глядя на стоптанные сапоги, пузырящиеся на коленях брюки и замусоленный китель прапорщика, трудно было предположить, что за год он «зарабатывает» больше чем его родной колхоз «Огни Октября».

Вор не спеша зашнуровал ботинки, набросил на плечи ватник, что-то шепнул в ухо одному из амбалов и подошёл к решётке.

В купе, оборудованном под кабинет кума, было душно натоплено. Хозяин кабинета сидел спиной к окну и читал разложенную на столе газету, его китель висел на спинке стула.